Неточные совпадения
Меня невольно поразила способность русского
человека применяться к обычаям тех народов,
среди которых ему случается
жить; не знаю, достойно порицания или похвалы это свойство ума, только оно доказывает неимоверную его гибкость и присутствие этого ясного здравого смысла, который прощает зло везде, где видит его необходимость или невозможность его уничтожения.
Клим вспомнил книги Роденбаха, Нехаеву; ей следовало бы
жить вот здесь, в этой тишине,
среди медлительных
людей.
Листья, сорванные ветром, мелькали в воздухе, как летучие мыши, сыпался мелкий дождь, с крыш падали тяжелые капли, барабаня по шелку зонтика, сердито ворчала вода в проржавевших водосточных трубах. Мокрые, хмуренькие домики смотрели на Клима заплаканными окнами. Он подумал, что в таких домах удобно
жить фальшивомонетчикам, приемщикам краденого и несчастным
людям.
Среди этих домов забыто торчали маленькие церковки.
«Все — было, все — сказано». И всегда будет
жить на земле
человек, которому тяжело и скучно
среди бесконечных повторений одного и того же. Мысль о трагической позиции этого
человека заключала в себе столько же печали, сколько гордости, и Самгин подумал, что, вероятно, Марине эта гордость знакома. Было уже около полудня, зной становился тяжелее, пыль — горячей, на востоке клубились темные тучи, напоминая горящий стог сена.
— Удивляешься? Не видал таких? Я, брат,
прожил двадцать лет в Ташкенте и в Семипалатинской области,
среди людей, которых, пожалуй, можно назвать дикарями. Да. Меня, в твои года, называли «l’homme qui rit» [«
Человек, который смеется» (франц.).].
И если вспомнить, что все это совершается на маленькой планете, затерянной в безграничии вселенной,
среди тысяч грандиозных созвездий,
среди миллионов планет, в сравнении с которыми земля, быть может, единственная пылинка, где родился и
живет человек, существо, которому отведено только пять-шесть десятков лет жизни…
Потом он думал еще о многом мелочном, — думал для того, чтоб не искать ответа на вопрос: что мешает ему
жить так, как
живут эти
люди? Что-то мешало, и он чувствовал, что мешает не только боязнь потерять себя
среди людей, в ничтожестве которых он не сомневался. Подумал о Никоновой: вот с кем он хотел бы говорить! Она обидела его нелепым своим подозрением, но он уже простил ей это, так же, как простил и то, что она служила жандармам.
Я всю жизнь
прожила среди революционеров, это были тоже
люди заблуждавшиеся, но никто из них не рассуждал так, как вы и ваши друзья.
Эта тонкая лесть и вся изящно-роскошная обстановка жизни в доме генерала сделали то, что Нехлюдов весь отдался удовольствию красивой обстановки, вкусной пищи и легкости и приятности отношений с благовоспитанными
людьми своего привычного круга, как будто всё то,
среди чего он
жил в последнее время, был сон, от которого он проснулся к настоящей действительности.
Так заговорил всеми уважаемый Иван Васильевич после разговора, шедшего между нами, о том, что для личного совершенствования необходимо прежде изменить условия,
среди которых
живут люди.
Подпольный
человек восклицает: «Ведь я, например, нисколько не удивлюсь, если вдруг ни с того ни с сего,
среди всеобщего будущего благоразумия возникнет какой-нибудь джентльмен, с неблагородной или, лучше сказать, с ретроградной и насмешливой физиономией, упрет руки в бок и скажет нам всем: а что, господа, не столкнуть ли нам все это благоразумие с одного раза ногой, прахом, единственно с той целью, чтобы все эти логарифмы отправились к черту и нам опять по своей глупой воле
пожить!» У самого Достоевского была двойственность.
Рассказывают, что на гору Городину сходил бог Саваоф, под именем «верховного гостя», что долгое время
жил он
среди людей Божьих, и недавно еще было новое его сошествие в виде иерусалимского старца.
А мы
живем среди этих
людей и даже не знаем!
Последнее, не достигнув еще полудня, целым снопом блестящих лучей вырвалось в зеркальные окна Зимнего дворца и освещало ряд великолепных комнат, выходивших на площадь,
среди которой не возвышалась еще, как ныне, грандиозная колонна, так как тот, о которым напоминает она всем истинно русским
людям, наполняя их сердца благоговением, был
жив и царствовал на радость своим подданным и на удивление и поклонение освобожденной им Европы.
Кто, не всуе носящий имя
человека, не испытал священных экзальтации мысли? кто мысленно не обнимал человечества, не
жил одной с ним жизнью? Кто не метался, не изнемогал, чувствуя, как существо его загорается под наплывом сладчайших душевных упоений? Кто хоть раз, в долгий или короткий период своего существования, не обрекал себя на служение добру и истине? И кто не пробуждался,
среди этих упоений, под окрик: цыц… вредный мечтатель!
— У нее уже готово триста экземпляров! Она убьет себя такой работой! Вот — героизм! Знаете, Саша, это большое счастье
жить среди таких
людей, быть их товарищем, работать с ними…
Такова была среда, которая охватывала Имярека с молодых ногтей.
Живя среди массы
людей, из которых каждый устраивался по-своему, он и сам подчинялся общему закону разрозненности. Вместе с другими останавливался в недоумении перед задачами жизни и не без уныния спрашивал себя: ужели дело жизни в том и состоит, что оно для всех одинаково отсутствует?
Конечно, в
людях,
среди которых мне приходится
жить, есть многое, что мне не по сердцу, но, вероятно, и во мне есть кой-что, что не нравится другим.
Ехал Серебряный, понуря голову, и
среди его мрачных дум,
среди самой безнадежности светило ему, как дальняя заря, одно утешительное чувство. То было сознание, что он в жизни исполнил долг свой, насколько позволило ему умение, что он шел прямою дорогой и ни разу не уклонился от нее умышленно. Драгоценное чувство, которое,
среди скорби и бед, как неотъемлемое сокровище,
живет в сердце честного
человека и пред которым все блага мира, все, что составляет цель людских стремлений, — есть прах и ничто!
Заблуждение о возможности устройства
среди людей порядков насилием тем особенно вредно, что оно переходит из рода в род.
Люди, выросшие в насильническом устройстве, уже не спрашивают себя, нужно ли, хорошо ли принуждать
людей силою, а твердо верят, что без насилия нельзя
жить людям.
В первое время своей жизни, в детстве,
человек живет больше для тела: есть, пить, играть, веселиться. Это первая ступень. Что больше подрастает
человек, то всё больше и больше начинает заботиться о суждении
людей,
среди которых
живет, и ради этого суждения забывает о требованиях тела: об еде, питье, играх, увеселениях. Это вторая ступень. Третья ступень, и последняя, это та, когда
человек подчиняется больше всего требованиям души и для души пренебрегает и телесными удовольствиями и славой людской.
Плохо, когда
человек,
живя среди грешных
людей, не видит ни своих грехов, ни грехов других
людей, но еще хуже положение такого
человека, когда он видит грехи тех
людей,
среди которых
живет, но не видит только своих.
Счастливы
люди, если они ничего, кроме души своей, не называют своим. Счастливы они, если
живут и
среди корыстных, и злых, и ненавидящих их
людей, — счастье их никто не может отнять от них.
1) Для того, чтобы
человеку хорошо
прожить свою жизнь, ему надо знать, что он должен и чего не должен делать. Для того, чтобы знать это, ему надо понимать, что такое он сам и тот мир,
среди которого он
живет. Об этом учили во все времена самые мудрые и добрые
люди всех народов. Учения эти все в самом главном сходятся между собою, сходятся и с тем, что говорят каждому
человеку его разум и совесть. Учение это такое...
Было время, когда
люди могли не понимать и действительно не понимали значения этого вопроса, но ряд страшных страданий,
среди которых
живет теперь человечество, привел
людей к сознанию необходимости на деле решения вопроса.
Ничто так не уродует жизни
людей и так верно не лишает их истинного блага, как привычка
жить не по учению мудрых
людей мира и не по своей совести, а по тому, что признают хорошим и одобряют те
люди,
среди которых
живет человек.
Чем больше
живет человек для души, тем ближе он чувствует себя со всеми живыми существами.
Живи для тела, и ты один
среди чужих;
живи для души, и тебе все родня.
Опасность его в том, что
люди живут не тем божественным разумом, который дан каждому из них, а тем общим, извращенным разумом, который сложился
среди людей для оправдания их страстей.
Люди страдают и ищут спасения. Что же спасет их? Одно уважение к своему разуму и следование истине.
Я должен поступать так, как я думаю, а не так, как думают
люди. Правило это одинаково необходимо как в повседневной, так и в умственной жизни. Правило это трудно, потому что всегда встретишь таких
людей, которые думают, что они знают твои обязанности лучше, чем ты сам. В мире легко
жить согласно мирскому мнению, а в одиночестве легко следовать своему собственному; но счастлив тот
человек, который
среди толпы
живет так, как он в своем уединении решил, что надо
жить человеку.
Он был приятно не похож на
людей,
среди которых я
жил; я почувствовал, что он вполне уверен в моей готовности украсть, и согласился подать ему калоши в форточку окна.
Но для того, чтобы убедиться в этом, мне пришлось пережить много тяжелых лет, многое сломать в душе своей, выбросить из памяти. А в то время, когда я впервые встретил учителей жизни
среди скучной и бессовестной действительности, — они показались мне
людьми великой духовной силы, лучшими
людьми земли. Почти каждый из них судился, сидел в тюрьме, был высылаем из разных городов, странствовал по этапам с арестантами; все они
жили осторожно, все прятались.
При всей его неуловимости он — тверд. Казалось, что
проживи он еще сто лет, а все останется таким же, непоколебимо, сохранит себя
среди поразительно неустойчивых
людей. Начетчик вызывал у меня такое же впечатление стойкости, но оно было не очень приятно мне; стойкость Осипа — иная, она более приятна.
В среде слушателей нашлись несколько
человек, которые на первый раз немножко смутились этим новшеством, но Горданов налег на естественные науки; указал на то, что и заяц применяется к среде — зимой белеет и летом темнеет, а насекомые часто совсем не отличаются цветом от предметов,
среди которых
живут, и этого было довольно: гордановские принципы сначала сделались предметом осуждения и потом быстро стали проникать в плоть и кровь его поклонников.
Если мы не удивляемся на то противоречие между нашими верованиями, убеждениями и поступками, то это происходит только оттого, что влияния, скрывающие от
людей это противоречие, действуют и на нас. Стоит только взглянуть на нашу жизнь с точки зрения того индейца, который понял христианство в его истинном значении без всяких уступок и приспособлений, и на те дикие зверства, которыми наполнена наша жизнь, чтобы ужаснуться перед теми противоречиями,
среди которых мы
живем, часто не замечая их.
Люди, живущие в естественных условиях жизни, не по городам, но
среди природы, борясь с нею,
живут без этого ограждения и знают, как мало может оградить их насилие от окружающих их действительных опасностей.
Часто, когда видишь не только рекрутские наборы, учения военных, маневры, но городовых с заряженными револьверами, часовых, стоящих с ружьями и налаженными штыками, когда слышишь (как я слышу в Хамовниках, где я
живу) целыми днями свист и шлепанье пуль, влипающих в мишень, и видишь
среди города, где всякая попытка самоуправства, насилия запрещается, где не разрешается продажа пороха, лекарств, быстрая езда, бездипломное лечение и т. п., видишь в этом же городе тысячи дисциплинированных
людей, обучаемых убийству и подчиненных одному
человеку, — спрашиваешь себя: да как же те
люди, которые дорожат своею безопасностью, могут спокойно допускать и переносить это?
Лицемерие в наше время, поддерживаемое с двух сторон: quasi-религией и quasi-нayкой, дошло до таких размеров, что если бы мы не
жили среди него, то нельзя бы было поверить, что
люди могут дойти до такой степени самообмана.
Люди дошли в наше время до того удивительного положения, что так огрубело сердце их, что они глядят и не видят, слушают и не слышат и не разумеют.
Хорошо было
человеку древности
жить среди деления
людей на рабов и господ, когда он верил, что деление это от бога и что не может быть иначе. Но разве возможно подобное деление в наше время?
И потому как
человеку, пойманному
среди бела дня в грабеже, никак нельзя уверять всех, что он замахнулся на грабимого им
человека не затем, чтобы отнять у него его кошелек, и не угрожал зарезать его, так и нам, казалось бы, нельзя уже уверять себя и других, что солдаты и городовые с револьверами находятся около нас совсем не для того, чтобы оберегать нас, а для защиты от внешних врагов, для порядка, для украшения, развлечения и парадов, и что мы и не знали того, что
люди не любят умирать от голода, не имея права вырабатывать себе пропитание из земли, на которой они
живут, не любят работать под землей, в воде, в пекле, по 10—14 часов в сутки и по ночам на разных фабриках и заводах для изготовления предметов наших удовольствий.
Ввиду того что Густаву Бирону надлежит играть в нашем повествовании некоторую роль, мы несколько дольше остановимся на его личности, тем более что он является исключением
среди своих братьев — Эрнста-Иоганна, десять лет терзавшего Россию, и генерал-аншефа Карла, страшно неистововавшего в Малороссии. Густав Бирон между тем был ни в чем не похожим на своих братьев,
жил и умер честнейшим
человеком и оставил по себе память, свободную от нареканий, вполне заслуженных его братьями.
—
Живёшь,
живёшь и вдруг с ужасом видишь себя в чужой стране,
среди чужих
людей. И все друг другу чужды, ничем не связаны, — ничем живым, а так — мёртвая петля сдавила всех и душит…
«
Среди каких
людей я
живу!» — подумал Кожемякин и застонал.
Густая серая пыль, местами изборожденная следами прокатившихся по ней колес, сонная и увядшая муравка, окаймляющая немощеные улицы к стороне воображаемых тротуаров; седые, подгнившие и покосившиеся заборы; замкнутые тяжелыми замками церковные двери; деревянные лавочки, брошенные хозяевами и заставленные двумя крест-накрест положенными досками; все это
среди полдневного жара дремлет до такой степени заразительно, что
человек, осужденный
жить среди такой обстановки, и сам теряет всякую бодрость и тоже томится и дремлет.
«Скверно
жить среди завистливых и враждебных
людей. Но что же делать, — не могут же все быть инспекторами! Борьба за существование!»
На него все жаловались — мать, староста, соседи; его сажали в холодную, пороли розгами, били и просто так, без суда, но это не укрощало Якова, и всё теснее становилось ему
жить в деревне,
среди раскольников,
людей хозяйственных, как кроты, суровых ко всяким новшествам, упорно охранявших заветы древнего благочестия.
Когда Илья, с узлом на спине, вышел из крепких ворот купеческого дома, ему показалось, что он идёт из серой, пустой страны, о которой он читал в одной книжке, — там не было ни
людей, ни деревьев, только одни камни, а
среди камней
жил добрый волшебник, ласково указывавший дорогу всем, кто попадал в эту страну.
Среди них нельзя
жить такому
человеку, как Яков, а Яков был хороший
человек, добрый, тихий, чистый.
Вечерний сумрак окутал поле; лес вдали стал плотно чёрен, как гора. Летучая мышь маленьким тёмным пятном бесшумно мелькала в воздухе, и точно это она сеяла тьму. Далеко на реке был слышен стук колёс парохода по воде; казалось, что где-то далеко летит огромная птица и это её широкие крылья бьют воздух могучими взмахами. Лунёв припомнил всех
людей, которые ему мешали
жить, и всех их, без пощады, наказал. От этого ему стало ещё приятнее… И один
среди поля, отовсюду стиснутый тьмою, он тихо запел…
— Сам молчи! А я поговорю… Я вот смотрю на вас, — жрёте вы, пьёте, обманываете друг друга… никого не любите… чего вам надо? Я — порядочной жизни искал, чистой… нигде её нет! Только сам испортился… Хорошему
человеку нельзя с вами
жить. Вы хороших
людей до смерти забиваете… Я вот — злой, сильный, да и то
среди вас — как слабая кошка
среди крыс в тёмном погребе… Вы — везде… и судите, и рядите, и законы ставите… Гады однако вы…
Ибо он magistrate [должностное лицо (франц.)], и в этом качестве гневаться не имеет права, а может только печально изумляться, как это
люди,
живя среди прекраснейших долин, могут погрязать в пороках!